Ни один день знакомы

Марк Z. Данилевский, «The Familiar, Volume 1» - Журнал об иностранной литературе

ни один день знакомы

Мы с тобой не один день знакомы я тебя как облупленного знаю! Говори, чего надо. – С Подушкой бы поговорить – Ах, вон оно что! Как же я сразу не . А потом — потом что-то пошло не так В м вышел его новый роман — «The Familiar, Volume 1: One Rainy Day in May» («Знакомый. пишите не переживайте, главное с умом писать. один раз хорошо так пару часиков .. И вечером в тот же день я написала ему смс,он на него ответил предложил встретиться. Спасибо,хорошо.мы знакомы?"Не.

Я поднимаю руки и голову поднимаю, и море ко мне приходит цветом своим белесым. Полевой сезон пятьдесят восьмого года! Еще живой Добровольский, улыбаясь, идет по городу. В дактилической рифме еще я не разбираюсь. До встреч в могиле. Мы умрем на арене. Не облысеем от женщин, от перепоя.

А небо над Колизеем такое же голубое, как над родиной нашей, которую зря покинул ради истин, а также ради богатства римлян. Впрочем, нам не обидно. Просто такая, видно, выпала нам планида И сызнова полет автомобильный в ночи к полупустым особнякам, как сызмала, о город нелюбимый, к изогнутым и каменным цветам.

И веточки невидимо трясутся, да кружится неведомо печаль: Затем, что это юмор неуместный, затем, что наши головы кружит двадцатый век, безумное спортсменство. Но, переменным воздухом дыша, бесславной маяты не превышая, служи свое, опальная душа, короткие дела не совершая. Меняйся хоть извне на дансинги, на Оперу, на воды; заутреней -- на колокол по мне; безумием -- на платную свободу.

ни один день знакомы

Покой нам только снится. И пусть ничто не потревожит сны. Седая ночь, и дремлющие птицы качаются от синей тишины. И пули, разучившиеся петь, кричали нам, что есть еще Бессмертье А мы хотели просто уцелеть.

Мы до конца кипели, и мир воспринимали, как бруствер. Сердца рвались, метались и храпели, как лошади, попав под артобстрел. Пускай ничто не потревожит сны. Что из того, что мы не победили, что из того, что не вернулись мы?. Нормальные размеры человеческой смерти. Под лампочкой дворовой тлеет. В развилке дерева лежит. На ветке сломанной белеет. Не то, чтобы бело-светло. Но кажется почти волнуя ограду у ствола нутро появится, кору минуя.

По срубленной давно сосне она ту правду изучает, что неспособность к белизне ее от сада отличает. Что белый свет -- внутри. Но, чуть не трескаясь от стужи, почти не чувствуя того, что снег покрыл ее снаружи. Но все-таки безжизнен вид. Их только кашель оживит своей подспудной краснотою. Как земля, как вода под небесною мглой, в каждом чувстве всегда сила жизни с иглой.

И невольным объят страхом, вздрогнет, как мышь, тот, в кого ты свой взгляд устремишь, из угла устремишь. Засвети же свечу на краю темноты. Я увидеть хочу то, что чувствуешь. В этом доме ночном, где скрывает окно, словно скатерть с пятном, темноты полотно. Ставь на скатерть стакан, чтоб он вдруг не упал, чтоб сквозь стол-истукан, словно соль проступал, незаметный в окне, ослепительный путь -- будто льется вино и вздымается грудь.

Ветер, ветер пришел, шелестит у окна, укрывается стол за квадрат полотна, и трепещут цветы у него позади, на краю темноты, словно сердце в груди. И чернильная тьма наступает опять, как движенье ума отметается вспять, и сиянье звезды на латуни осей глушит звуки езды на дистанции. Да, я не потеряюсь. Ах, что вы говорите -- дальний путь. Ах, нет, не беспокойтесь. Безрадостную зимнюю зарю над родиной деревья поднимают.

Ладони бы пожать -- и до свиданья. Вези меня по родине, такси. Как будто бы я адрес забываю. В умолкшие поля меня неси. Я, знаешь ли, с отчизны выбываю. Как будто бы я адрес позабыл: Теперь я не спешу. Езжай назад спокойно, ради Бога. Я в небо погляжу и подышу холодным ветром берега другого. Ну, вот и долгожданный переезд.

Кати назад, не чувствуя печали. Когда войдешь на родине в подъезд, я к берегу пологому причалю. До того ли звук осторожен? Для того ли имен драже? Существуем по милости Божьей вопреки словесам ворожей.

И светлей неоржавленной стали мимолетный овал волны. Мы вольны различать детали, мы речной тишины полны. Пусть не стали старше и строже и живем на ребре реки, мы покорны милости Божьей крутизне дождей вопреки. Девочка-память бредет по городу, бренчат в ладони монеты, мертвые листья кружатся выпавшими рублями, над рекламными щитами узкие самолеты взлетают в небо, как городские птицы над железными кораблями. Громадный дождь, дождь широких улиц льется над мартом, как в те дни возвращенья, о которых мы не позабыли.

Теперь ты идешь один, идешь один по асфальту, и навстречу тебе летят блестящие автомобили. Вот и жизнь проходит, свет над заливом меркнет, шелестя платьем, тарахтя каблуками, многоименна, и ты остаешься с этим народом, с этим городом и с этим веком, да, один на один, как ты ни есть ребенок. Мы читаем или пишем стихи. Мы разглядываем красивых женщин, улыбающихся миру с обложки иллюстрированных журналов.

Мы обдумываем своих друзей, возвращаясь через весь город в полузамерзшем и дрожащем трамвае: Иногда мы видим деревья, которые черными обнаженными руками поддерживают бесконечный груз неба, или подламываются под грузом неба, напоминающего по ночам землю. Мы видим деревья, лежащие на земле. Мы, с которыми ты долго разговаривал о современной живописи, или с которыми пил на углу Невского проспекта пиво, -- редко вспоминаем. И когда вспоминаем, то начинаем жалеть себя, свои сутулые спины, свое отвратительно работающее сердце, начинающее неудобно ерзать в грудной клетке уже после третьего этажа.

И приходит в голову, что в один прекрасный день с ним -- с этим сердцем -- приключится какая-нибудь нелепость, и тогда один из нас растянется на восемь тысяч километров к западу от тебя на грязном асфальтированном тротуаре, выронив свои книжки, и последним, что он увидит, будут случайные встревоженные лица, случайная каменная стена дома и повисший на проводах клочок неба, -- неба, опирающегося на те самые деревья, которые мы иногда замечаем Поставим памятник, который никому не помешает.

У подножия пьедестала мы разобьем клумбу, а если позволят отцы города, -- небольшой сквер, и наши дети будут жмуриться на толстое оранжевое солнце, принимая фигуру на пьедестале за признанного мыслителя, композитора или генерала. У подножия пьедестала -- ручаюсь -- каждое утро будут появляться цветы. Даже шоферы будут любоваться его величественным силуэтом.

В сквере будут устраиваться свидания. Поставим памятник, мимо которого мы будем спешить на работу, около которого будут фотографироваться иностранцы. Ночью мы подсветим его снизу прожекторами. И Пушкин падает в голубо- ватый колючий снег Э.

И более ни слова. Свои стихи доканчивая кровью, они на землю глухо опускались. Потом глядели медленно и нежно. Им было дико, холодно и странно.

Над ними наклонялись безнадежно седые доктора и секунданты. Над ними звезды, вздрагивая, пели, над ними останавливались ветры И голова опущена устало.

Стоит ли первой писать парню?

В такую ночь ворочаться в постели приятней, чем стоять на пьедесталах. Будешь глядеть одна, надевай его на безымянный, конечно". А у меня -- слеза, жидкая бирюза, просыхает под утро".

А надоест хранить, будет что уронить ночью на дно колодца". О, домов двухэтажных тускловатые крыши! Только небо -- поближе. Только утлые птицы, словно облачко смерти над землей экспедиций. И глядит на Восток, закрываясь от ветра, черно-белый цветок двадцатого века. Мы должны пережить, перегнать эти годы, С каждым новым страданьем забывая былые невзгоды, И встречая, как новость, эти раны и боль поминутно, Беспокойно вступая в туманное новое утро.

Как стремительна осень в этот год, в этот год путешествий. Вдоль белесого неба, черно-красных умолкших процессий, Мимо голых деревьев ежечасно проносятся листья, Ударяясь в стекло, ударяясь о камень -- мечты урбаниста.

Я хочу переждать, перегнать, пережить это время, Новый взгляд за окно, опуская ладонь на колени, И белесое небо, и листья, и полоска заката сквозная, Словно дочь и отец, кто-то раньше уходит, я знаю. Оживи на земле, нет, не можешь, лежи, так и надо, О, живи на земле, как угодно живи, даже падай, Но придет еще время -- расстанешься с горем и болью, И наступят года без меня с ежедневной любовью. И, кончая в мажоре, в пожаре, в мажоре полета, соскользнув по стеклу, словно платье с плеча, как значок поворота, Оставаясь, как прежде, надолго ль, как прежде, на месте, Не осенней тоской -- ожиданьем зимы, несмолкающей песней.

Левую пьесу рукою правой я накропаю довольно скоро, а товарищ Акимов ее поставит, соответственно ее сначала оформив. И я, Боже мой, получу деньги. И все тогда пойдет по-другому.

И бороду сбрив, я войду по ступеням в театр Рыбы зимой плывут, задевая глазами лед. Рыбы плывут без света. Под солнцем зимним и зыбким. Рыбы плывут от смерти вечным путем рыбьим.

Рыбы не льют слезы: Рыбы всегда молчаливы, ибо они -- безмолвны. Стихи о рыбах, как рыбы, встают поперек горла. По городам, поделенным на жадность, он катится, как розовый транзит, о, очень приблизительная жалость в его глазах намеренно скользит. В иных домах, над запахами лестниц, над честностью, а также над жульем, мы доживем до аналогий лестных, до сексуальных истин доживем.

В иных домах договорим о славе, и в жалости потеющую длань, как в этих скудных комнатах, оставим агностицизма северную дань. Прости, о, Господи, мою витиеватость, неведенье всеобщей правоты среди кругов, овалами чреватых, и столь рациональной простоты. Прости меня -- поэта, человека -- о, кроткий Бог убожества всего, как грешника или как сына века, всего верней -- как пасынка.

Переживи вновь, словно они -- снег, пляшущий снег снов. Перевяжи узлы между добром и злом. И, вероятно, вправду мы поэты, Когда, кропая странные сонеты, Мы говорим со временем на "вы". И вот плоды -- ракеты, киноленты. Рисуй, рисуй, безумное столетье, Твоих солдат, любовников твоих, Смакуй их своевременную славу! Зачем и правда, все-таки, -- неправда, Зачем она испытывает нас И низкий гений твой переломает ноги, Чтоб осознать в шестидесятый раз Итоги странствований, странные итоги.

Как будто все мы -- только гости поздние, как будто наспех поправляем галстуки, как будто одинаково -- погостами -- покончим мы, разнообразно алчущие.

ни один день знакомы

Но, сознавая собственную зыбкость, Ты будешь вновь разглядывать улыбки и различать за мишурою ценность, как за щитом самообмана -- нежность О, ощути за суетностью цельность и на обычном циферблате -- вечность! Ночью намного проще перейти через площадь. Слепые живут наощупь, трогая мир руками, не зная света и тени и ощущая камни: За ними живут мужчины. Поэтому несокрушимые лучше обойти стены. А музыка -- в них упрется. И музыка умрет в них, захватанная руками.

Так, значит, слепым -- проще Слепой идет через площадь. Здесь в листьях осень, стук тепла, плеск веток, дрожь сквозь день, сквозь воздух, завернутые листьями тела птиц горячи. Рассвет не портит чужую смерть, ее слова, тот длинный лик, песок великих рек, ты говоришь, да осень. Ночь приходит, повертывая их наискосок к деревьям осени, их гнездам, мокрым лонам, траве. Здесь дождь, здесь ночь. Рассвет приходит с грунтовых аэродромов минувших лет в Якутии.

Тех лет повернут лик, да дважды дрожь до смерти твоих друзей, твоих друзей, из гнезд негромко выпавших, их дрожь. Вот на рассвете здесь также дождь, ты тронешь ствол, здесь гнет. Ох, гнезда, гнезда, гнезда. Стук умерших о теплую траву, тебя здесь больше. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше.

ни один день знакомы

Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост. Смотри, кругом стволы, ступай, пока не поздно услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд.

Ну, Бог с тобой, нескромное мученье. Так вот они как выглядят, увы, любимые столетия мишени. Ну что ж, стреляй по перемене мест, и салютуй реальностям небурным, хотя бы это просто переезд от сумрака Москвы до Петербурга. Стреляй по жизни, равная судьба, о, даже приблизительно не целься. Вся жизнь моя -- неловкая стрельба по образам политики и секса.

Теперь я уезжаю из Москвы, с пустым кафе расплачиваюсь щедро. А впрочем, не подумаете. Зачем кружил вам облик мой случайный? Но одиноких странствований свет тем легче, чем их логика печальней. Живи, живи, и делайся другим, и, слабые дома сооружая, живи, по временам переезжая, и скупо дорожи недорогим.

Череп, Оказывается, был крепок. Он думал, Что дальше --. Он спасся от самоубийства Скверными папиросами. И это было искусство. А после, в дорожной пыли Его Чумаки сивоусые Как надо похоронили.

Молитвы над ним не читались, Так, Забросали глиной Но на земле остались Иуды и Магдалины! А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост.

Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути. Гордину Все это было. Все это нас палило. Все это лило, било, вздергивало и мотало, и отнимало силы, и волокло в могилу, и втаскивало на пьедесталы, а потом низвергало, а потом -- забывало, а потом вызывало на поиски разных истин, чтоб начисто заблудиться в жидких кустах амбиций, в дикой грязи простраций, ассоциаций, концепций и -- просто среди эмоций.

Но мы научились драться и научились греться у спрятавшегося солнца и до земли добираться без лоцманов, без лоций, но -- главное -- не повторяться. Нам нравятся складки жира на шее у нашей мамы, а также -- наша квартира, которая маловата для обитателей храма. Нам нравится шорох ситца и грохот протуберанца, и, в общем, планета наша, похожая на новобранца, потеющего на марше.

Кривой забор из гнилой фанеры. За кривым забором лежат рядом юристы, торговцы, музыканты, революционеры. Но сначала платили налоги, уважали пристава, и в этом мире, безвыходно материальном, толковали Талмуд, оставаясь идеалистами. А, возможно, верили слепо. Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны.

И не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба. Просто сами ложились в холодную землю, как зерна. А потом -- их землей засыпали, зажигали свечи, и в день Поминовения голодные старики высокими голосами, задыхаясь от голода, кричали об успокоении. И они обретали. В виде распада материи. За кривым забором из гнилой фанеры, в четырех километрах от кольца трамвая. Звезды были на месте, когда они просыпались в курятнике на насесте и орали гортанно.

Тишина умирала, как безмолвие храма с первым звуком хорала. Оратаи вставали и скотину в орала запрягали, зевая недовольно и сонно. Петухи отправлялись за жемчужными зернами. Им не нравилось просо. Петухи зарывались в навозные кучи. Но зерно извлекали и об этом с насеста на рассвете кричали: Об удаче сообщаем собственными голосами. В этом сиплом хрипении за годами, за веками я вижу материю времени, открытую петухами.

Шекспир Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. И, значит, остались только иллюзия и дорога.

И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам. Бренность -- удел быков Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: И мы завоем от ран.

А если в их жизни случилось что-то важное, вам об этом расскажут общие знакомые. Ещё ниже по склону располагается оранжевая зона, где находятся ненастоящие друзья. Вы можете посидеть вместе в кафе за чашкой чая и решить, что надо бы встретиться ещё, но пройдёт лет пять и окажется, что за это время вы больше никакого чая вместе не пили.

Такие отношения существуют в большой компании или в социальных сетях. Даже если кто-то из этого круга внезапно получит в наследство миллион, вас это мало будет волновать. Из оранжевой зоны появляются сексуальные партнёры на одну ночь.

Третий круг плавно перетекает в огромную категорию знакомых. В ней люди, с которыми вы остановитесь перекинуться парой слов, если столкнётесь на улице. Им вы посылаете деловые письма, но не станете встречаться в кино. Если вы услышите, что с кем-то из них случилась беда, то можете печально вздохнуть, хотя на самом деле вам вообще всё равно.

Наконец, знакомые растворяются в море чужих вам людей. В зависимости от вашего характера и от того, как вы провели последние 25 лет, ваши горы могут выглядеть по-разному.

Например, так выглядит жизнь человека, который никого к себе близко не подпускает. Или человека, который старается быть лучшим другом для каждого. Даже у последнего социопата есть своя гора.

Как бы ни выглядела ваша гора, когда юность остаётся позади, рано или поздно обычно в период с 25 до 30 лет приходит день, когда вы понимаете: Вне всякого сомнения, друзья ещё появятся поможет работа, компания супруга, детино вряд ли вы добавите их в первый круг родных людей или даже во второй круг. Люди, которые знакомятся во взрослом возрасте, не могут проводить друг с другом все дни или болтать ночи напролёт.

А это необходимо для рождения таких крепких отношений. Со временем вы осознаёте, что настоящие друзья появились в вашей жизни случайно, стихийно, а вы ничего особенного для этого не делали. Вы познакомились с ними, во-первых, не специально, а во-вторых, в то время, когда ещё мало знали о.

Один день тревел-блогера - Александр Беленький. Другие путешествия

Поэтому самые близкие вам люди случайным образом распределяются по графику, представленному ниже. С течением времени в квадратах 2—4 остаётся всё меньше людей. Мы взрослеем, начинаем больше себя уважать и устанавливать более высокую планку в общении с другими людьми. Но факт остаётся фактом: И даже если дружба далека от идеала, среди наших близких друзей оказываются люди, общение с которыми не приносит больше радости и смысла в жизнь.

Про идеальную дружбу поговорим позже, а пока разберём 10 типов странных друзей, которые есть в нашем окружении. Друг, который не задаёт вопросов У вас будет хороший день. Вы будете счастливы в работе или уволитесь. Неважно, потому что никакое событие нельзя обсудить с другом, который не задаёт вопросов. Никогда, ни за что, ни при каких условиях он не станет интересоваться вашей жизнью. Почему он так себя ведёт? Он полностью сконцентрирован на себе и хочет обсуждать только свою персону.

Он боится сближаться с людьми и не хочет говорить о личном ни о своём, ни о вашемсогласен поддержать только отвлечённую беседу. Он знает, что вы запредельно эгоцентричны.

Если задать вам вопрос, вы будете весь вечер говорить только о. Чтобы такая дружба имела смысл, сделайте всего два шага. Это ваша зелёная зона, она священна, зацикленным на себе людям нечего там делать. Переместите такого друга на второй или третий уровень и радуйтесь редким встречам. Встречайтесь раз в пару месяцев, только не затрагивайте в разговоре личные темы.

Поверьте, можно общаться с человеком в течение многих лет, но при этом даже не знать, есть ли у него братья и сёстры. Друг в общей компании, с которым вы не останетесь вдвоём В любой компании есть пара человек, которые не общаются между собой один на. Не в том смысле, что они не разговаривают, потому что не любят друг друга. У них просто нет ничего общего, кроме общих друзей.

Стоит им остаться в комнате наедине, как они застывают, будто каменные статуи. Нет ничего хуже для них, чем оказаться в одной машине, если компания куда-то добирается на автомобилях. Постоянно случаются и неприятности помельче. Например, если такие люди первыми пришли на место встречи или когда третий друг вышел в туалет. Вовсе не обязательно, что эти люди никогда не смогут подружиться. Иногда никто не решается сделать первый шаг и изменить текущее положение вещей. Друг, который всегда смеётся Это друг, который боится серьёзного общения, так что любая встреча с ним превращается в капустник, а вы должны быть всегда в приподнятом настроении, когда разговариваете.

Иногда капустник заключается в том, что вы всё время должны смеяться. И постоянно шутить, сыпать саркастическими замечаниями, иначе друга одолевает страх. Другая версия всегда ироничного друга — это человек, который выходит из себя, стоит пробить его оболочку и сказать что-то честное. Такие люди ненавидят искренних собеседников, потому что те заставляют их выползать из-за брони сарказма и иронии и показывать своё истинное лицо.

Конечно, друг не считает вас идеалом.

10 странных друзей, которые есть у каждого из нас

Когда он разговаривает с кем-то другим, то препарирует уже. Фишка в том, что всегда надо быть в его команде. Единственный комфортный режим совместного существования — стоять на вымышленном пьедестале вдвоём и поливать грязью окружающий мир. Можете подыгрывать такому другу и всё будет гладко, даже если в глубине души вы презираете друг друга и.

ни один день знакомы

Или же можете взять на себя смелость не согласиться с. Например, защитить человека от критики.

ни один день знакомы

Это разрушит вашу хрупкую команду и вызовет ответную реакцию. Ваш странный друг, скорее всего, с вами согласится, скажет что-то вроде: Поздравляем, это значит, что вы впервые добились уважения этого человека.

А ещё это значит, что за глаза он будет критиковать вас в пять раз сильнее, чем раньше. Как ни крути, маска всегда весёлого человека — это стена, за которой прячется ваш друг, чтобы никого не подпускать к себе слишком близко. Если у вас хватит сил проломить лёд и успокоить такого социопата, он сможет стать настоящим другом. Если же человек полностью закрыт, то ничего не поделаешь, такая дружба обречена. Хотя если вам нравится постоянно зубоскалить, то почему бы и.

Друг по обязательствам Подумайте о друге, с которым вы редко встречаетесь. Перед тем, как назначить встречу, вы долго созваниваетесь и переписываетесь, чтобы найти удобное для обоих время. Девушка рассказала ему, что получила электронное письмо о нём и переспросила всё ли с ним в порядке.

Ни один или не один, как правильно пишется?

Рекрутёр пообещала уточнить детали у своего менеджера и перезвонить, но так и не сделала. Диалло сам обратился к руководителю, чтобы узнать, нет ли к нему каких-то вопросов, но ему ответили, что всё в порядке. На следующий день, когда разработчик как обычно приехал в офис на машине, он не смог припарковаться — его ключ-карта снова оказалась недействительна.

За ним стояла очередь из машин, поэтому ему пришлось отъехать и снова дождаться охранника. Ситуация со входом в офис также повторилась, Диалло не выдержал и решил поменять свою ключ-карту. Он встретился с начальницей, которая пообещала сделать новый пропуск, а пока ему посоветовали пользоваться временным бейджем, который необходимо каждый день получать заново, потому что он истекает в 7 вечера. Спустя несколько часов разработчик столкнулся с новой проблемой — его стали лишать доступа к рабочим программам.

Он несколько часов работал, а затем вошёл в Windows, чтобы пометить свою задачу завершённой в Jira прим. Однако мужчину выкинуло из системы и он не смог попасть в неё по своим обычным логину и паролю.

Диалло обратился к коллеге, чтобы посмотреть, что стало с его задачей. Он с удивлением обнаружил, что она неактивна, а его имя вычеркнуто из системы. После этого разработчику в панике позвонила менеджер и снова спросила, всё ли с ним в порядке: Девушка была очень удивлена, так как к этому не было никаких предпосылок. Начальство не понимало, почему профиль Диалло в Jira деактивировался: На следующий день Диалло поехал на работу уже на Uber, потому что не хотел вновь столкнуться с проблемой на парковке.

Однако его ждала новая напасть: Его начальнице пришлось лично спускаться, чтобы проводить мужчину до работы. Когда Диалло уже был в здании, его рекрутёр прислала сообщение с просьбой не приходить на работу, так как получила письмо, что пропуск аннулирован из-за увольнения.