Моё знакомство с кладоискателем

Fisher F - мое первое знакомство [Архив] - Форум кладоискателей "КУБАРЬ"

моё знакомство с кладоискателем

Владимир Афанасьевич Обручев. В Записки Центральной кладоискателя дебрях Азии. Повесть МОЕ ЗНАКОМСТВО С КЛАДОИСКАТЕЛЕМ В мае г. Пред. Оглавление След. От издательства;. Мое знакомство с кладоискателем;. Золото на старом руднике;. Воскресшие рудокопы старого рудника;. Содержание: Мое знакомство с кладоискателем. Золото на старом руднике. Воскресшие рудокопы старого рудника. Клады в.

Меня охватил какой-то сумасшедший азарт. Наверное, с детства многим знакомо то самое чувство, когда родители наконец-то дарят вожделенную игрушку или вещь, которую ты долго у них выпрашивал. В моём случае это был щенок немецкой овчарки. А теперь вот… Прошло минут пять или двадцать пять, я не помню — всё было как в тумане, но я так ничего и не нашёл.

Оглянувшись, я заметил, что Вовка уже покурил и теперь готов прийти мне на помощь, как настоящий друг в самую трудную минуту. А минута эта для меня действительно наступила, так как я уже начал паниковать: Тут я должен по секрету признаться, что у меня и раньше-то с китайским было не очень, а сейчас… - Стоп, Вадик!

Это ж-ж-ж, как говорил Винни-Пух, неспроста. Он начал копать и уже через несколько секунд его лопата обо что-то глухо ударилась. Раскопав, мы вытащили на свет божий мою первую в жизни находку. Это был бур долотоа опытный Вовчик с первого взгляда определил его вес. Да тебе везёт сегодня! Это же пятнадцать килограммов чи-стаго, натура-льнаго, диети-ческаго … железа! Главное - было бы желание, а терпенье и труд всё перетрут!

На секунду закрыв глаза и свой болтливый рот, он вдруг горячо заговорил: Ты будешь упражняться с металлоискателем, а я — рыть. Вот увидишь, вдвоём мы нароем громадную кучу железа!

Вдвоём-то оно всегда веселей! А завтра мы приедем сюда на моей машине, загрузим это барахло, и сдадим его к чертям собачьим в металлолом. Ну, а деньги, разумеется, пополам.

Надо сказать, уговаривать ему меня не пришлось. Мне жутко понравилось это занятие. На время забыв, что мы всё-таки находимся на работе, тем не менее, за пару часов нам удалось накопать около трёхсот килограммов отборнейшей бяки Так, совершенно незаметно для себя, и уж тем более неожиданно, я втянулся в металлопоиск в прямом и переносном смысле.

Эх, если бы не Вовка, каким бы хобби я был увлечён сейчас? Дайте-ка подумать… Хм, даже не знаю. История, как известно, не имеет сослагательных наклонений. Вот так, единожды попробовав, я понял, что это станет моим хобби, как модно сейчас выражаться. И вот пришёл ко мне монгол Лобсын, который не раз водил наши московские караваны по Монголии и заслужил полное доверие.

Он, так сказать, мой воспитанник. С юных лет он отцом был отдан в монгольский монастырь в ученики к ламам. Но так ему тибетское богословие опротивело, что он накануне посвящения в ламы сбежал из монастыря и в Чугучаке нищенствовал.

Я его приютил, взял подручным в лавку, приучил к работе; он оказался понятливым и прилежным. Потом стал брать его рабочим при торговом караване. Он скоро запомнил все дороги и начал заменять проводника. Помирился с отцом, вернулся в свой улус, женился, но службу у меня при караване не оставил.

Содержание

Полюбилась ему кочевая жизнь: Так вот, Лобсын, узнав, что я получил расчёт и больше не буду снаряжать караваны, очень огорчился: С тобой у нас никогда ссоры не. Всегда всё в порядке, и я, что полагалось, получал без спора. А другой обсчитает и ещё обругает или побьёт. Я его уговариваю, обнадёживаю. И мне грустно. Сдружились мы с тобой, Фома, ты меня человеком сделал.

И предложил он мне работать сообща так: Дней пять спустя пришёл опять и показывает мне старую китайскую книжку. Лобсын показал мне последнюю страницу.

моё знакомство с кладоискателем

На ней что-то нарисовано и сбоку написано на тибетском языке. И написано, говорит, вот что: Нарисована китайская фанза; от одной стены её идёт стрелка к надписи насчёт золота, а от крыши в две стороны идут стрелки к горным вершинам. По этому рисунку можно найти фанзу, в которой золото спрятано. Вспомнил, что у него во время дунганского восстания спасался китайский чиновник, бежавший от дунган из Джаирских гор. Жил он у отца лет пять, всё ждал, когда восстание кончится, да так и умер, не дождавшись.

Он говорил, что на руднике у него осталось золото. Я тогда учился у лам, и отец велел мне написать по-тибетски об этом золоте. Не поможет ли она приятелю Фоме, думаю. Для чего китаец берёг эту книжку и отцу велел хранить её?

А фанза-то, наверно, сгорела или развалилась. Работа твоя кончена, делать тебе нечего. Я приведу коня, возьмём припасу на неделю. Я дорогу знаю, старый рудник недалеко от нашей джайляу так летняя кочёвка называется. Наведайся через две недели. Ну и склоку он завернул. Весь товар, оставшийся у меня в лавке, он собственноручно перемерил, моим записям не поверил. Даже штуки с московским ярлыком, нетронутые, на выбор проверял. Аршин тридцать недостачи у меня обнаружил, и пришлось мне полностью заплатить за.

Квартиру, которую я занимал при лавке, велел освободить, хотя другая рядом, где жил подручный, которого я уже уволил, была свободна. Пришлось мне перебраться по знакомству в плохонькую фанзу во дворе одного китайского купца.

моё знакомство с кладоискателем

Едва мы покончили все дела по сдаче остатков, приехал Лобсын и насилу разыскал меня на новой квартире. Зашёл ко мне в фанзу и говорит: Грязно, темно, очага нет, окна нет, кровать на кан поставил от тесноты.

Видишь, так жить нельзя, нужно поехать и счастье своё искать. Я за это время уже заготовил сухарей и баурсаков [3] на 10 дней, кирпич чаю, топлёного масла, сахару. Лобсын привёл мне хорошего коня. Привязали за сёдлами весь припас. Я взял двустволку с патронами и револьвер на всякий случай. Котелок, чашки, конечно, и каёлку, чтобы землю ковырять. Выехали из города на восток по дороге в Дурбульджин степью по долине реки Эмель.

На юге подальше хребет Барлык ступенями поднимается, на них леса темнеют, а вдали на главной цепи Кертау белеют снега.

Широкая долина Эмели ещё зеленеет, лето вначале, трава не выгорела. Впереди долину замыкают горы Уркашара, тоже зелёные, крутые. Простор, солнце печёт, небо чистое, жаворонки взлетают, заливаются.

Ехали мы то шагом, то хлынью до заката. Ночевали на речке Маралсу; она из гор Уркашар бежит, в Эмель впадает. Вдоль неё лужайки, хорошая трава. Стреножили коней, отпустили на корм, собрали аргалу, развели огонёк, сварили чай, закусили. Мы коней привели, возле себя к колышкам привязали, травы на ночь нарвали им немного и легли спать. Я, конечно, городской житель, сильно устал, целый день в седле, ноги ломит, уснуть не могу.

Лежу с открытыми глазами и любуюсь; небо чистое, звёзды мерцают, друг с другом перемигиваются. И всё это, как учёные люди полагают, солнца, подобные нашему, а вокруг них незаметные глазу планеты кружатся, и какие-то живые существа на них обитают. Но я издавна при виде звёздного неба о великой загадке мироздания подумывал. И начинаешь соображать, где же тот рай, о котором попы рассказывают, где он приютился — на звезде или на планете?

Звёзды — это солнца, на них должно быть страшно жарко, там уж скорее мог бы быть ад для грешников, где их поджаривают, А рай, может быть, на какой-нибудь планете? Но все они страшно. Ведь до нашего солнца считают сотни миллионов вёрст. Сколько же времени души умерших должны лететь до рая или ада — целые столетия?

И начинаёшь сомневаться в достоверности библейского сказания о сотворении мира, о всемогущем и вездесущем творце. И вспомнил я своего отца, который был неверующим, и попа, который изредка приезжал в нашу глухую деревню из далёкой станицы для похорон, крестин и бракосочетаний, но к нам не заходил и называл отца безбожником.

Отец говорил, что если бы на небе был всеведущий и вездесущий творец, он не потерпел бы, чтобы на сотворённой им грешной земле происходило столько преступлений и господствовало неравенство людей. Наша Русь, рассуждал отец, всё ещё стоит на трёх китах — самодержавии, православии и народности. Мы, декабристы, задумали было низвергнуть самодержавие, но это не удалось сделать, потому что было преждевременно. Православие само захиреет и упразднится, когда народ сделается образованным, а народность останется как единственный наш кит, когда народ проснётся и сделается хозяином своего государства и своей судьбы, самодержавным и всемогущим.

Я, конечно, не доживу до этого времени, размышлял он, а ты, может быть, доживёшь. Долго лежал я, размышляя об этих трёх китах. Слышал, как кони траву жуют, как на недалёкой китайской заимке собаки лают, а ещё дальше в степи волки воют. Подумал даже, не подберутся ли они к. Но собака Лобсына лежала спокойно возле.

Проснулись, конечно, на заре, потому что под халатами продрогли. Вскочили, развели огонь, коней отпустили на росистую траву. Сидим у огня в ожидании чая, греемся. И вздумалось мне спросить Лобсына. И сам Будда, творец мира, перевоплощается во многих людей одновременно. Ты ведь знаешь, Фома, что почти в каждом монастыре есть гэген, почитаемый как новое воплощение Будды, как духовный глава монастыря. А хамбо-лама в Лхасе — самый главный из этих воплощенцев. И когда какой-нибудь гэген умирает, ламы его монастыря по тибетским книгам и разным приметам узнают, в какого младенца душа гэгена переселилась, отыскивают его и привозят в монастырь.

Привозят младенца, а пока он вырастет, старшие ламы сами управляют монастырём, как вздумается. И после взрослый гэген у них больше как кукла, для показа народу, а управляют ламы. Вот потому я и убежал из монастыря.

моё знакомство с кладоискателем

Видел, как старшие ламы обижают учеников, заставляют работать на себя, а гэген ни во что не входит, ест, спит, молится и народ благословляет. Позавтракали, оседлали коней и поехали дальше голой степью на юг, повернули между горами Уркашара и окончанием хребта Барлыка. От него весь снег на этих горках тает, и стоят они голые, чёрные. А рядом на Уркашаре и Барлыке снег лежит себе, белеет. Про Ибэ-ветер ты, наверно, слышал. Говорят, что он дует не только здесь, но ещё сильнее за горами Барлык, в проходе, где озёра Алаколь и Эби-Нур лежат.

Там, говорят, ни киргизы, ни калмыки не живут потому, что летом очень жарко, травы плохие, корма мало, а зимой Ибэ часто дует такой сильный, что устоять нельзя, завьюченных верблюдов уносит словно сухие кусты перекати-поле, а люди замерзают. Из этой пещеры Ибэ-ветер со страшной силой вылетает.

Однажды киргизы целым аулом собрались в тихий день, вход в эту пещеру заложили бычачьими шкурами и завалили камнями, чтобы Ибэ больше не вылетал оттуда.

Очень надоел им этот Ибэ. Но пришло время, и Ибэ рассвирепел, вырвался, камни отбросил, шкуры разметал и дует по-прежнему. И никакой пещеры в горе не оказалось, гора каменная сплошная. А Ибэ вовсе не с острова начинается, а дует по всей широкой долине от озера Эби-Нура. Это холодный воздух из Джунгарской пустыни по долине между горами Майли и Барлык с одной стороны и Алатау — с другой на север стекает в виде Ибэ. Только у самого подножия Уркашара прячутся китайские заимки.

Там и идёт зимняя дорога из Чугучака, чтобы путник, застигнутый Ибэ, мог укрыться от. Только непонятно мне, почему люди от Ибэ замерзают, а снег тает. Часа два мы ехали по этому проходу чёрных ветреных горок, а затем выбрались в широкую долину, где трава стала выше и гуще.

Как только кончится Ибэ и сгонит снег со степи, сюда со всех окрестных улусов пригоняют скот кормиться. Впереди уже выступал хребет Джаир в виде длинной почти ровной стены, далеко протянувшейся с востока на запад. Справа от нашей дороги вскоре показался длинный красный яр; вдоль его подножия серебрилась речка. Они паслись в степи над этим яром. Налетел сильный буран, стадо бросилось по ветру вниз по откосу, завязло в глубоком снегу и замёрзло.

Весной снег стаял, солнце пригрело трупы, из курдюков стало вытапливаться сало и пропитало всю землю. С тех пор и зовут это злополучное место Май-кабак. Разве у рядового кочевника может быть столько баранов! А бай заставил своих пастухов, когда снег стаял на откосе, снять с дохлых баранов шкуры с шерстью и подобрать протухшее мясо, чтобы кормить своих собак. По мере того как мы приближались к Джаиру по степи Долон-турген, его ровная стена начала распадаться на отроги, разделённые глубокими долинами.

Мы спустились в одну из. По дну струился чистый ручей; вдоль него росли кусты тала, черёмухи, боярки, кое-где тополя.

Одна лужайка манила к себе для отдыха. Развели огонёк, повесили чайник; коней, немного выдержав, пустили пастись, а сами прилегли в тени переждать жаркие часы. Потом поехали дальше вверх по этой долине. Местами она представляла ущелье между красно-лиловыми скалами. Одна скала походила на огромную голову с пустыми глазницами, из которых вылетела пара диких голубей.

Дальше на склонах появился молодой лес, подъём стал круче, и долина превратилась в широкий плоский луг с хорошей травой и журчащим ручейком. Пологие склоны представляли хорошие пастбища. Это были джайляу — летовки. Впереди несколько киргизов развьючивали верблюда. Женщины в белых колпаках ставили решётчатые основы кибитки юрты. По склону уже рассыпалось стадо овец, несколько коров и лошадей. Кричали и бегали дети, лаяли собаки. Когда мы подъехали к киргизам, прибывшим на летовку, пришлось начать обычный разговор, обмен новостями, спросить о здоровье скота, сообщить, откуда и куда едем.

Я, конечно, не сказал, что мы едем искать золото, а сказал, что едем на охоту за архарами в горы Кату. Из верховьев этой долины мы выехали на поверхность Джаира. Я был удивлён, что этот хребет имел совершенно ровный, широкий гребень, сплошь покрытый мелкой, но довольно густой травой. Нигде не видно было скал, и по этому гребню можно было ехать не только верхом, но даже в телеге в любом направлении. Лобсын повернул на восток, и мы ехали около часа по гребню, местами представлявшему плоские холмы и ложбины.

Потом гребень свернул на юг, и мы спустились в плоскую широкую долину, подобную той, на которой застали прибывших на летовку, но только расположенную на южном склоне Джаира. В этой долине стояли три юрты, и Лобсын направился к. Но, Фома, не говори, зачем поехали! Одна из юрт принадлежала семье Лобсына, другая — его родителям. Нас встретили приветливо, окружили, засыпали вопросами. Юрта Лобсына была чистая и хорошо обставлена благодаря его заработкам у.

Войлоки были белые, толстые. Вдоль стен стояли сундучки, а в одном месте полочка с бурханами и перед ними медными стаканчиками для курительных палочек. На стенках висела одежда, бурдюки с маслом, тарасуном, чюрой сухим творогом. Посреди юрты — очаг с чугунной треногой, на которой в большом котле варился чай, заправленный молоком, солью и маслом в виде супа.

Мы достали сухари, сахар и баурсаки, чайные чашки. Нам предложили варёную баранину на деревянном блюде, сушёные пенки на другом. Население всех трёх юрт собралось в юрту Лобсына, и разговоры за чаепитием были очень оживлённые.

Потом курили маленькие монгольские трубки, а меня угощали нюхательным табаком, который из маленького пузатого флакона высыпают на ноготь большого пальца, чтобы поднести к носу. Ночевали в этой юрте на войлоках, разостланных вокруг очага. Но ночь не была такой спокойной, как накануне в степи. Рядом храпели люди, снаружи доносилось блеяние овец, лай собак, фырканье лошадей, рёв верблюда. Проснулись рано, но нас не отпустили без чая, который варили целый час.

Долина, в которой стояли юрты, составляла верховье одного из истоков реки Дарбуты. Мы поехали вниз по этой долине, она мало-помалу врезалась в горы глубже и, наконец, соединившись с другой, подобной же, вышла к старому золотому руднику Ва-Чжу-Ван-цзе. Правый склон долины был крутой и скалистый, а левый — более пологий и поросший травой. В нескольких местах на нём серели стены брошенных фанз рудокопов, все без крыш, оконных и дверных колод, давно уже взятых кочевниками на топливо.

На дне долины среди галечных площадок и зарослей кустов извивалось русло довольно большой речки Дарбуты; там же белели кучи песка. Это были отвалы размолотого кварца золотоносных жил.

Содержание — Читать онлайн на Indbooks

Рудокопы добывали его в шахтах на склоне и носили вниз к реке, где его дробили и промывали в воде речки. В самой нижней из фанз мы сложили свои вещи, расседлали лошадей и пустили их пастись по склону. Я встал внутри фанзы, достал книжку с планом и, поворачивая его, смотрел, не попадут ли нарисованные на нём две стрелки на горные вершины, похожие на изображённые.

По направлению одной стрелки на гребне склона была видна плоская вершина, но форма её не такая, как на плане; по направлению второй стрелки никаких вершин не было. Лобсын стоял возле меня и с большим вниманием следил за моими действиями.

Он быстро сообразил, в чём дело, и мы согласились, что в фанзе, в которой мы находились, золото не зарыто. Затем мы обошли развалины десятка фанз на склоне, в каждой прикидывали план, но ни одна не оправдала ожиданий; по направлению то одной, то другой стрелки, а иногда и обеих, не было вершин, похожих на нарисованные.

Где находятся другие рудники? Они недалеко отсюда, за речкой Ангырты под горами Кату. Потом в горах Кату были рудники Бель-Агач. Эти я тоже знаю. А на самых дальних я не бывал: На Чий-Чу речки нет, пришлось бы брать гнилую воду в старой шахте.

И корм там плохой для коней. Пусть они попасутся. Мы спустились к нижней фанзе. Лобсын побежал к речке за водой, я набрал аргалу и хвороста. Пока грелся чайник, мы осмотрели разработки возле этой фанзы. По жиле белого кварца, которая тянулась наискось по склону, чернели друг возле друга глубокие ямы.

моё знакомство с кладоискателем

Это и были китайские шахты. Они уходили вглубь круто и далеко, а отделялись друг от друга стенками кварца. Никакого крепления не было, как не было и чего-либо похожего на лестницу. Только в лежачем боку. Ямы — шахты были так глубоки, что дно их скрывалось в темноте. Камень, брошенный туда, катился несколько секунд прежде, чем мы услышали плеск от его падения в воду.

Судя по этому, шахты имели не менее 10 сажён глубины. Я внимательно осмотрел кварц жилы в стенке, оставленный между двумя соседними ямами, но не нашёл в нём видимого золота. Очевидно, рудокопы углубляли свои ямы по тем участкам жилы, где в кварце было видимое золото, оставляя участки, где его не было видно, хотя и в них, наверно, тоже было золото, только невидимое неопытному глазу.

Напившись чаю и отдохнувши, мы поехали. Тропа поднялась по левому склону мимо шахт и перевалила в сухой лог, который открывался в долину Дарбуты ниже рудника. Мы проехали вверх по этому логу, ещё два раза переваливали в другие лога, кое-где видели неглубокие старые ямы.

Но фанз при них не. Часа полтора спустя мы выехали в довольно широкую долину с лужайками, рощами, зарослями по берегам чистой речки Ангырты. Мы там до ночи, может, и не управимся и придётся ночевать без воды. Мы напоили коней, напились сами и наполнили ещё большую бутылку, которую Лобсын захватил из своей юрты.

За речкой пошли плоские, почти голые холмы. Слева от них поднимались крутые склоны гор Кату; видны были ущелья, скалистые вершины.

Book: Записки кладоискателя

Горы тянулись вдоль дороги на восток. Местность здесь была мало привлекательная. На холмах росла только полынь и другой бурьян мелкими кустами, травы почти не.

Вдоль и поперёк тянулись китайские шахты. Мы остановились у первой попавшейся фанзы и спешились. Коней нельзя было отпускать — в поисках корма они могли уйти. Лобсын держал их, а я, вынув книжку, начал прикидывать план с рисунком фанзы и стрелками.

На плане не было стрелки, указывающей полуденную линию. Я, конечно, держал его перед собой так, чтобы фанза стояла крышей вверх и при этом сам смотрел на север.

При таком положении плана в моих руках стрелки от фанзы шли на юго-запад и юго-восток. Но в этих направлениях никаких заметных горных вершин не. Местность к югу от рудника Чий-Чу представляла однообразные плоские холмы. И в других фанзах будет то же. Видно, золото не на руднике Чий-Чу. Я повернул план, оставаясь в том же положении. Стрелки теперь, действительно, шли к горам Кату на северо-запад и северо-восток. Но фанза была на плане передо мной крышей. И тут я вспомнил, что китайцы всегда ориентируют свои планы и карту так, что север обращён к наблюдателю, а юг от него — в противоположность тому, что делаем мы, европейцы.

Мы кладём карту перед собой так, что север находится вверху, а юг внизу. И если повернуть планы в книжке по-китайски. По направлению одной стрелки теперь в Кату хорошо была видна двуглавая вершина, показанная и на плане, но по направлению второй стрелки в Кату виден был склон какой-то горы, а на плане — острая вершина и рядом ущелье. Мы пошли дальше по руднику на восток, переходя от фанзы к фанзе, причём приходилось обходить зиявшие устья шахт.

У каждой фанзы останавливались и прикидывали план. Двуглавая вершина всё время видна была в Кату по направлению одной стрелки, но острая вершина и ущелье не появлялись. Так мы дошли до последней фанзы, у которой и двуглавая вершина почти спряталась за другой более близкой горой.

Мы сели на коней и поехали дальше на восток по таким же пустынным холмам с жалкой растительностью. Солнце уже опускалось к гребню гор Кату. Я подумал, что мы не успеем кончить осмотр, и сказал это Лобсыну. Но тот был охвачен азартом и заявил: Действительно, через несколько минут мы подъехали к этому руднику, совершенно похожему на первый. Такие же холмы, линии ям-шахт и остатки фанз вдоль. У первой фанзы мы спешились и прикинули план.

Одна стрелка тянулась на северо-запад опять к двуглавой вершине, но не той, которую мы видели с первого рудника, а какой-то. Вторая стрелка на северо-восток показала острую вершину, но без ущелья. Мы опять стали переходить от фанзы к фанзе. У шестой, стоявшей не у самой линии шахт, а немного в стороне и возле небольшого холмика, обе стрелки точно показали то, что было изображено на плане: В этой фанзе закопано золото!

Ведь уже минуло тридцать лет с тех пор. Многие могли за это время шарить тут по фанзам, искать, не осталось ли что от рудокопов. Смотри — двери, окна и крыши растащили дочиста. А рыть землю в фанзах искателям золота было некогда и не к чему. Рудокопы прятали золото в своих шахтах, а не в фанзах. Да и много ли золота могло быть у каждого рудокопа? Вот у него и могло быть золота побольше.

Китаец, который жил у моего отца, был не простой рудокоп. Фанза, действительно, отличалась от остальных, в которых жили рудокопы. Последние были меньше, все в одну комнату, половину которой занимал кан, с одним окном и дверью. А в этой были две комнаты и кан только в задней, которая имела два окна и дверь в первую. Мандарин, принимавший золото, спал в задней комнате, а в передней принимал рудокопов. Кан в этой комнате уже осел и превратился в кучи глины с щебнем.

Но где было зарыто золото? В топке кана или в полу комнаты возле него? Я предложил прорыть канавку поперёк всей задней комнаты вдоль кана. Нужно было торопиться, солнце уже скрылось за горами Кату. Мы привязали лошадей в первой комнате и принялись за работу. Я дробил кайлой затвердевшую почву, а Лобсын выгребал её маленькой сапёрной лопаточкой, которую я взял у консула. Эту канавку, глубиной и шириной в четверть, мы провели от двери из первой комнаты вдоль кана до окошка во второй.

Вырытую почву выбрасывали через стену фанзы. Почва была очень твёрдая, глина со щебнем, и работа подвигалась медленно. В канавке, кроме глины с мелким щебнем, ничего не вскрыли, пока не подошли к самому окошку в боковой стене задней комнаты. Здесь я откопал несколько кусков белого кварца, хотел их выбросить, но вспомнил, что золото в жилах рудника сидит в кварце.

Поднял один кусок, обтёр его от глины и увидел, что весь кварц был пронизан жилочками и крапинами ярко-желтого цвета. Я показал кусок Лобсыну. Из этой части канавки мы выбрали восемь кусков такого же богатого кварца, но в общем по оценке на глаз в них могло быть фунта два золота, не.

Взрывать ли весь пол перед каном? Между тем солнце уже село и стало ясно, что до ночи мы не успеем кончить эту работу. Я сказал это Лобсыну. Завтра чуть свет кончим и поедем на Ангырты отдыхать. Они всю ночь простоят голодные. Отпустим их, что ли? Корм плохой, они уйдут. А волков здесь много, они в старых шахтах живут, норы готовые для.

Коней нельзя отпустить, волки загонят. Постоят до утра в фанзе подле. Пока ещё видно — наберём побольше хворосту, чтобы всю ночь огонёк держать, а то волки и до коней, и до нас доберутся. Ночёвка не обещала ничего приятного. Но и мне не хотелось уезжать. Между тем никто, конечно, не мог заехать сюда ночью и закончить раскопки. За целый день мы не встретили ни одного человека во всей этой местности и могли бы спокойно уехать ночевать на речку Ангырты и утром вернуться. Мы поспешно начали собирать топливо, вырывая кусты караганы, полыни, эфедры, попадался кое-где и аргал.

Наворотили возле фанзы целую кучу, нашли в соседней фанзе несколько полусгоревших жердей от крыши. Кони стояли у нас в первой комнате фанзы, а мы расположились в её дверях, развели огонь, поставили котелок. Ночь уже наступила, на небе засверкали звёзды между лёгкими облачками, надвигавшимися из-за гор Кату. Подальше у той же стены виден был навес с яслями и конюшня.

Лай собаки вызвал хозяина, появившегося в дверях домика. Кукушкин был среднего роста, худощавый и немного сутулый. Лицо бронзового цвета имело монгольский облик: На голове китайская чёрная шапочка с красной шишкой, на плечах — поношенный халат китайского фасона из синей дабы и на ногах войлочные туфли на толстой подошве.

Встретив Кукушкина на улице, я бы, несомненно, принял его за старого китайца. Консул представил меня, и мы вошли в комнату, расположенную справа от небольшой полутёмной прихожей. Это был кабинет хозяина. Простой письменный стол, покрытый зелёной клеёнкой, пузырёк с чернилами, несколько листов бумаги. Справа — кучка книг квадратного формата в странных переплётах из дощечек, скреплённых жёлтыми лентами — тибетских рукописных, как я узнал позже.

Слева большая бронзовая статуэтка какого-то буддийского божка с круглым улыбающимся лицом и цветком в поднятой руке. Возле стола несколько тяжёлых китайских кресел, в которые мы и уселись. У задней стены небольшой кан. На кане — китайский ватный валик вместо подушки.

На стене над каном висели две длинные китайские картины из сильно потемневшей шёлковой материи с вышитыми на ней пейзажами, домами и людьми. Справа от кана — большая этажерка с книгами в переплётах и без. На окнах белые кисейные занавески и горшки с какими-то странными, незнакомыми мне цветами. Я успел рассмотреть всю обстановку комнаты, пока Соков рассказывал Кукушкину, кто я такой и с какой целью приехал в Чугучак.

Кукушкин вздохнул и покачал головой. Лет пять назад я бы поехал с большим удовольствием. Вспомните, как долго я хворал зимой, не мог даже поздравить вас с светлым праздником. Даже на заимку, совсем близко от города, в тарантасике езжу. В горы в нём не поедешь. И спать могу только на тёплом кане, в палатке не усну, всю ночь буду охать и стонать!

Где уж мне ездить, наездился! Теперь бы ваши знания здешних гор очень пригодились. А ваш компаньон Лобсын не вернулся ли из Урги? Он ведь тоже знаток нашего края. Зимой с паломниками прислал мне письмо. Он по нашим горам много ездил, подряды у русско-китайской компании брал, уголь, лес, муку возил на их рудники. Но в наших горах больше киргизы живут.